Пришло мне время определиться. Всю жизнь я был неизвестно кем, а тут вдруг стал славянином. Дело в том, что я пытался снять квартиру. Происходило это в Москве. Обычное московское объявление о сдаче квартиры требует «только славян», «Кавказ и Азию не предлагать». Иногда хозяева хотят иностранцев — и совершенно не имеют в виду таджиков, киргизов или азербайджанцев. Я твердо знаю, что я не иностранец. Но вот славянин?

Тут мне нужно кое-что рассказать о себе. Отец у меня был еврей. Мама — из крымских греков, тех самых, что раньше назывались «пиндосами». Слово «пиндос», кто не знает,  происходит от самоназвания черноморских (то есть понтийских) греков — «понтос». Черномазого и носатого маминого дядю Паву в родном Севастополе всю жизнь так и дразнили «пиндосом». Но ни Пава, ни моя мама настоящими «пиндосами» не были: их греческие предки породнились с немцами, которых занесло в Севастополь во время Крымской войны. А имя и фамилию я унаследовал от дедушки-украинца, который погиб на войне с другими немцами месяца за три до маминого рождения, но вроде как дал мне моральное право снять трубку и позвонить по телефонному номеру, где «только славян». Потому что если проявлять принципиальность и звонить только туда, где «рассмотрим всех приличных», то велики шансы стать бомжом.

Риелтор Мила по телефону не стала уточнять про славянина, зато поинтересовалась, откуда я родом. Я соврал, что из Москвы. Хоть я и прожил в Москве большую часть своей жизни, родом я из Севастополя, и мне всю жизнь очень нравилось подчеркивать этот факт. По-моему, здорово быть родом из города, полного античных руин; оттуда, где жрица Артемиды Ифигения приносила в жертву богине сбившихся с пути странников. Милу, ясное дело, интересовали не мои воззрения на античность и не моя семейная история, а прописка и, как бы это поточнее сказать, наружность.

Риелтор Мила оказалась очень красивой миниатюрной девушкой самой что ни на есть кавказской наружности. Между просмотрами квартир мы очень подробно обсудили с ней жизнь в ее родном Дербенте (кто не знает — один из древнейших городов мира), сложности развода в Дагестане и то, как быстро привыкаешь к расизму, когда работаешь риелтором. А что делать, надо же где-то работать, несмотря на высшее педагогическое из Дагестана и высшее экономическое из Москвы. Почему Мила не работает по специальности, я спрашивать не стал. Мне кажется, я знаю.

Года четыре назад я устал быть журналистом и устроился PR-директором в одну коммерческую компанию — в России это был мой первый трудовой опыт за пределами СМИ. Поначалу я не мог понять, что именно в новом коллективе кажется мне странным. Потом я вдруг сообразил: в нем практически нет представителей меньшинств. И тут же решил, что я русофоб и параноик. А потом случилось вот что. Ко мне пришла девушка из отдела кадров с анкетой и сказала: «Мы нашли тебе подходящего сотрудника. Хорошее резюме, опыт работы правильный. Посмотри, если тебя фамилия не смущает». Какая меня может смутить фамилия? Путин, Сечин, Чикатило, Джугашвили, Бокасса? Кандидатку звали, допустим, Карина Акопян. «И что должно смутить меня в этой фамилии?» — поинтересовался я у кадровички. «Тебя Сандро не смущает?» — я назвал грузинскую фамилию одного из руководителей компании. — «Ну так он же директор!» Карина, кстати, к нам на работу не пошла.

Всю жизнь я прожил с твердым знанием, что бьют не по паспорту. Вернее, не только по нему. В школе я раз сто вел такой диалог с уборщицами, завхозами, гардеробщицами и поварихами: «Ты чего это такой чернявый, цыганенок что ли?» — «Нет, я еврей». — «Ах ты, жиденыш, уезжай в свой ИзраИль».

Чернявость я унаследовал от отца. Выглядел он так, как на нацистских карикатурах изображали типичного еврея. А с точки зрения российского кино мой отец был типичным таджиком или узбеком, поэтому за свою жизнь он сыграл добрую дюжину эпизодических аксакалов в разных фильмах и сериалах. А вот в Севастополе отца приняли за кавказца. Он стоял в очереди за фруктами, фрукты кончались, и очередь возроптала: «Ишь, грузин, тебе чего, у себя дома фруктов не хватает?» «Я не грузин, а еврей», — уточнил отец. Его начали избивать. Отец попытался убежать, но какой-то прохожий подставил ему ножку. Милиция отбила отца от толпы, а потом методично отбивала ему почки: велели залезть на стул и бросали в него залитые свинцом валенки — так на теле не оставалось следов. Отец потом долго болел.

В то время как квартирный вопрос заставил меня стать славянином, либеральная и не очень общественность на полном серьезе обсуждает необходимость «цивилизованного национализма», который нужно противопоставить «пещерному национализму» ультраправых и скинхедов. Борец с распилами и президент нашей мечты Навальный собирается на «Русский марш». Ветеран демократической оппозиции Милов бухтит, что хватит кормить Кавказ. Все это, говорят, очень нужно, чтобы перехватить инициативу, возглавить и повести в правильном направлении, потому что в стране, оказывается, существует «русский вопрос», на который до сих пор никто не дал никакого вразумительного ответа. Поэтому нам никак не обойтись без «цивилизованного национализма». Национализм придумали 200 лет назад, чтобы объединить какой-то идеей уже объединенное в одно государство разноязыкое население Франции и чтобы был повод объединить в одно государство миллионы немецкоязычных европейцев. А на кой черт он нужен современной России? Чтобы подвести теоретическую базу под вопрос: «Чего это ты такой чернявый?» Чтобы не было стыдно писать в объявлениях «только славян» и «Кавказ и Азию не предлагать»? Чтобы «они» уважали «наши» обычаи и не варили плов на съемной квартире? Чтобы заставить всех определиться? Это и есть тот самый «цивилизованный национализм», когда никто никого не бьет по роже. Спасибо, без меня. Мой личный русский ответ Навальному, Милову и всем остальным, кого мучит русский вопрос: идите в жопу! Славянином я, кстати, стал напрасно: квартирный вопрос, как это часто бывает, решился у меня сам.